(412) Užparaštė, lvi: apie vieną mirtį

Vakar, vasario 16-ą, mirė Grigorijus Pomerancas, gimęs 1918-03-13 Vilniuje. Michailas Epšteinas svarsto apie jį ir Solženicyną taip:

Все 1980-е годы прошли под знаком полемики между ними, между "соборностью" и "плюрализмом", между "единством" и "свободой", и до сих пор эта полемика, подхваченная множеством крупных и мелких перьев, продолжается и определяет судьбы страны. А между тем многое их сближало: и опыт сталинских лагерей, и диссидентство, и понимание веры как основы жизни. Только для Солженицына, как для ветхозаветного пророка, вера была делом национального самосознания и самостроения, а для Померанца, как для русского экзистенциалиста, – индивидуальным поиском в  мировом богатстве религий, точкой взаимонахождения личного и универсального.

Kai pagalvoji, apie Pomerancą mes žinojom kur kas mažiau negu apie Solženicyną; ką ten kur kas mažiau – beveik nieko. O gaila. Nors: juk reikalas pataisomas, jei tik noro yra. Pradėt galima kad ir nuo šito pokalbio su juo; arba autobiografijos.
P.S. Apie Solženicyną (gretindamas su Šalamovu) esu anksčiau fiksavęs čia (su prieduru).

(273) Tarp kitko: Amerikos lend-lease’as tremtinio prie Laptevų jūros akimis

Kas per dalykas buvo tas lend-lease’as, iš mokyklos atsimenam (ir amerikiečiai tikriausiai atsimena; didžiuodamiesi?). Sovietų Sąjungai – už 11,3 milijardų USD: ginkluotės, maisto, įv. medžiagų etc.
Visai neseniai antrąkart perskaičiau Ričardo Vaicekausko (*1926-01-30 Seirijuose) Ten, kur baigiasi žemė (1999; 2001-ais išleistos Skriaudos, deja deja, nepavyko susižvejot; knygos paantraštė – tremties novelės, nors autorius vartoja žodį apysakos [p. 9], spėtina, ne žanrą, o pasakojimo pobūdį turėdamas galvoj, – apsakyti);  nežinau, gal ir klystu, bet ar tai ne vieninteliai lietuviški tekstai, kuriuos, manyčiau, galima būtų gretint su Šalamovo Kolymos pasakojimais [ne su Solženicyno Viena Ivano Denisovičiaus diena]; lyginant su Dalios Grinkevičiūtės, kuriai ir Vaicekauskas pripažįsta lietuvių tremties nepranoktos klasikės statusą, atsiminimais, pastarojo pasakojimai žavi diapazono platumu – nuo tragiškojo registro iki farso; ir jokių griaudulių).

Ištremtas 1941-ais kartu su tėvais, Seirijų farmacininkais. Tėvas pakliuvo į Krasnojarsko lagerius, kur nuo bado ir išsekimo mirė 1942-ų pavasarį. Ričardas su motina pradžioj atsidūrė Altajaus krašte, kitų metų pavasarį buvo išvežti į Jakutiją, į Arktiką už speigračio, kur „geležis nerūdija, medis nepūva, pienas nerūgsta“ (p. 88); pasiekus Bykovą, rugsėjį mirė motina. Liko 16-metis našlaitis. Išgyveno. 15 metų tremties.
Kaip minėjau, šitam įraše tenoriu užfiksuot iš Amerikos antihitlerinės koalicijos sąjungininkams, Sovietų Sąjungai, atplukdytus daiktus, kurie pakliūdavo Ričardo Vaicekausko akiratin. Tik tiek; stengsiuos – kuo mažiau komentarų.

• Kaliniai Lenos vidury esančioj saloj laužtuvais kerta ledą ir sušalusį smėlį, keliese užgulę dalbas plešia iš ledo rąstus. Sargybiniai ant smėlio susikūrę laužus ilsisi; atėjus pietų metui, verdasi arbatą, ja užgerdami amerikoniškus konservus ir dešrą. Kalinių pietūs – kad galima kurį laiką nedirbti (p. 20).
• Beveik visuose pasakojimuose vis minimas toks sargybinis Artemjevas, vėliau tapęs sargybos viršininku, – žmogus, virtęs žvėrim. Kaliniai jį laikė sukų suka, vertu tik mirties, ir vorai keletą kartų mėgino jį pribaigt, bet nesėkmingai, nes jis iš plonyčių amerikoniškų trosų ir plieninių spyruoklinių poveržlių bei pjūklo gabalėlių buvo pasidaręs šarvuotus marškinius, kuriuos dėvėjo po palaidine; peiliai lūždavo arba linkdavo (p. 25–26).
• Amerikoniškas telefono laido gabalas – jį Artemjevas išsitraukęs iš kišenės užnerdavo ant mirusio kalinio riešo, – ir keturi kaliniai ištempia lavoną iš barako (p. 79).
• Iš Amerikos atplaukdavo ir tai, ką galima vadint prabangos prekėmis: metrą bostono būdavo galima nusipirkt už 180 rub., metrą diagonalės – už 100 rub., grynavilnę antklodę – už 240 rub., dvigubos odos aulinius batus – už 250 rub., džinsinį kostiumą – už 70 rub., kilogramą spirito (tada jis buvo sveriamas) – už 460 rub. Tokių prekių galėjo nusipirkt tik išrinktieji, tokie, kaip minėtas Artemjevas, kilpomis gaudydavęs baltąsias lapes, kaip jauką naudodamas išrengtus mirusiųjų kalinių kūnus; už kailiuką paruošų punktuose mokėdavo po 640 rub. (p. 33); tai išties buvo prabangos prekės, ypač spiritas; 460 rub. – buhalterio mėnesio alga: taigi, arba kg spirito, arba šeši džinsiniai kostiumai, arba 4 metrai puikios vilnonės amerikoniškos medžiagos kostiumui (p. 105).
• Kaliniai ir tremtiniai rūkydavo suktines, tabako prisirinkę iš nuorūkų, kurias numesdavo sargybiniai, dažniausiai traukdavę papirosus „Kazbek“, mirties papirosus, nes tokį po kiekvienos egzekucijos prisidegdavo Artemjevas; bet būdavo galima nusipirkt ir amerikoniško pypkinio tabako „Bugler“ – du jo kapšelius sykį dovanų gavo Ričardas Vaicekauskas, vadintas Litva.

Kokiais iš Amerikos atkeliavusiais dalykais galėdavo pasidžiaugti kaliniai?

• Dochodiagoms medikai tegalėjo pasiūlyt tik kalio permanganato; tvarsčiams buvo naudojamos samanos ir sudraskyti amerikoniški maišai nuo miltų (p. 22). Iš tų maišų būdavo siuvamos ir palapinės, bet ne kaliniams nuo lietaus ir vėjo slėptis.
• Vienas vertingiausių radinių paplavyne būdavo skardinė nuo amerikoniško sviesto – labai geras daiktas vietoj katiliuko (p. 28); dėžė nuo amerikoniškų makaronų kartais atstodavo stalą (p. 13).

Gal ir nieko čia tokio, tiesiog – faktai; bet neužmirštini. O kai kurie Vaicekausko papasakoti epizodai, bent mano galvoj, yra įgavę simbolinę prasmę. Kad ir tai, kaip žudikų ir vagių nenužudomu laikytą Galijotą Artemjevą įveikė Dovydas – 13-metis Ramaška, pripūsdamas per jam į akis smulkinto stiklo, – apako; arba Vilniaus Lukiškių aikštėj stovėjusio Lenino poza per baisią pūgą sušalęs baisogališkis Anatolis Pakštys, paverstas kelio rodykle – apdėjus kojas jūros išmestais kelmais, ištiesta ranka rodė kelią į Arangastachą (žr. trečią vietovardį iš kairės viršelyje).
P.S. Šįmet Patriotų premija (kitaip sakant, Krašto apsaugos ministerijos, nes Lietuvos leidėjų asociacija, regis, tik morališkai remia šią premiją) buvo apdovanota Rūta Šepetys už romaną Tarp pilkų debesų. Džiūgaujant dėl sklaidos, į kiek kalbų šis kūrinys jau išverstas, nenumotina ranka ir į kritiką – kad ir tokią, iš faktografinės pusės.

Prieduras (2012-02-28) Prisipažįstu: gėda pasidarė, kad antros Vaicekausko knygos nesu skaitęs. Tas pasiteisinimas, esą nepavyko susižvejot, juokingas, – juk bibliotekoj dirbu. Taigi pirmadienį ir užlopiau skylę – perskaičiau Skriaudą (2001) – dar tris pasakojimus. Ir radau gabaliuką, kuris kuo puikiausiai tinka kaip šio įrašo užbaiga:

Per Tiksi uostą lendlizo sutarties pagrindu iš Amerikos laivais buvo vežamas maistas, rūbai, degalai, metalai, transporto technika, staklės, mašinos ir kitkas. Bykove pas mus beveik viskas buvo amerikoniška. Net adatos ir stalo druska! „Savo“ – tai yra tarybiniai – buvo anglis, vanduo, oras ir... konstitucija. (p. 47)

Papildas (2018 X 23) Ričardas Vaicekauskas mirė 2011 II 4; jei ką domintų, jo dukters Ritos Vipartienės žodis iškilmingame Gedulo ir vilties bei Okupacijos ir genocido dienų minėjime 2013 VI 14.

(37.1) Šalamov vs Solženicyn: prieduras

Kai tinklaraštin įdėjau 37 įrašą, el. laišku sureagavo Laimis Jonušys:

Aišku, kad reikia Šalamovą versti. Bet vis dėlto Solženicyno geriausias kūrinys yra Viena Ivano Denisovičiaus diena. O tai nėra enciklopedinė registracija – labai žmogiškas pasakojimas. Bet jųdviejų palyginimą esu girdėjęs ir kitokį – Šalamovas apskritai nusivylęs žmogaus prigimtimi, ir tai suprantama ir įtaigu.

Atsakiau: „Taip, tada Solženicynas dar nebuvo sugalvojęs, kad turi atlikt ‘misiją’.“ Ir prisiminiau skaitęs Eduardo Limonovo tekstą, kur jis apsiskelbė esąs vienintelis Solženicyno įpėdinis. Radau; rašyta tuoj po Solženicyno laidotuvių 2008-ų rugpjūtį, vadinasi „Aš ir Solženicynas“:

Он был возраста моего отца. Собственно, с ним я и боролся как с отцом, против которого бунтуют. Я бунтовал и не примирялся, но странным образом, похоронив его, я понял, что именно я его наследник или, как я сказал "Коммерсанту", "преемник". Сейчас объясню в чем дело.
Александр Исаевич не был политиком. Но он заведомо был идеологом. В своих старомодных неуклюжих произведениях он предлагал России способ существования, пытался подсунуть свое видение российского и советского прошлого и будущего. Он был холоден, неприятен, догматичен, как политрук. Он не создал нам Раскольникова, не создал Вронского, не создал Базарова, но дал нам себя и свои неуклюжие планы для России. Он был смел и не смущался своих наскоро слепленных банальных книг. А сквозь эти книги прорывался его вполне консервативный, идеалистический, не могущий быть никогда исполненным план для России.
Мой план противоположен. Тому, кто читал мои идеологические книги "Другая Россия" и "Ереси", кто наблюдал за моей политической деятельностью, это абсолютно ясно. Однако мы с ним одного типа таланты: у нас (у него были) грандиозные планы для России. Больше ни у одного писателя нет, есть у меня. Он был преобразователь-консерватор, я – преобразователь-революционер. [...]
Оглядывая литературный пейзаж вокруг себя, вынужден констатировать, что оспаривать наследство Солженицына у меня некому. Российские писатели, как правило, антиидеологичны, идеологических проектов никто не выдвигает. Банальный либерализм одних, ностальгический советизм других, бытописательство третьих – все это исключает появление смелых проектов. Поэтому именно в этом смысле я его преемник. У многих это вызовет злобу, у иных – усмешку, но это так, и поделать с этим ничего нельзя.

Pagalvojau: jo pasisakyme racijos yra: ir jis įtikėjo turįs misiją – metamorfozė iš Edičkos į revoliucionierių fantastą. Pasiskelbęs kandidatu į prezidentus per 2012 metų rinkimus, E.L. siūlo, be kita ko, Rusijos sostinę perkelt į Pietų Sibirą, nes:

а) следует сбалансировать географический, экономический, инфраструктурный и, политический перекос России к Западу.
б) грандиозный, петровский (от Петра I) по своим масштабам проект даст миллионы рабочих мест, займет трудом безработных. Будут построены многочисленные аэропорты, железные дороги и автострады. Вся страна примет участие.
в) Перенос создаст новую инфраструктуру России. Заселит Южную Сибирь и скрепит связи Дальневосточной России и Сибири с российской "европейской" метрополией. Остановит экспансию Китая.

Darius Pocevičius tikriausiai ką nors yra išvertęs ir iš jo knygų Kita Rusija ar Erezijos, nors neteko užtikt (Erezijos rusiškai, Kita Rusija išversta į anglų yra internete).

P.S. Lietuvos sostinę kitur įkurdint, regis, vienintelis Kazys Pakštas yra siūlęs: reikia mums atsigręžt į jūrą ir sostinė turi būt Klaipėda (plg. Ryga ir Talinas).

(37) Digresija per knygos pristatymą: Šalamov vs Solženicyn

Šiandien vakarop (pasibaigus VIII tarptautinės Baltijos šalių literatūrologų konferencijos „Baltų atmintis: pabaigos pradžia (Literatūros procesai, 1968–1988)“ pirmos dienos pranešimams), LLTI buvo pristatytas leidinys 300 Baltic Writers: Estonia, Latvia, Lithuania: A reference guide to authors and their works. Pasidžiaugta „ilgu ir komplikuotu“ bendradarbiavimu ir t.t., ir pan. Besiklausydamas mintyse dar kartą grįžau prie to, kas liko nepadaryta, kur kokių klaidų jau išėjusiam daikte radau etc. (kurpiu tokį tekstigalį – „300BR: pro memoria“, kol kas tik sau). Ir staiga kažkodėl atminty iškilo vienas Varlamo Šalamovo 1973-ais (pagal laiką netgi prie konferencijos tinka) užrašytas pasakojimas apie estą, latvį ir lietuvį iš rinkinio Перчатка, или КР-2.

Цикута
Условились так: если будет отправка в спецлаг «Берлаг» – все трое покончат с собой, в номерной этот мир не поедут.
Обычная лагерная ошибка. Каждый лагерник держится за пережитый день, думает, что где-то вне его мира есть места и похуже, чем то, где он переночевал ночь. И это верно. Такие места есть, и опасность переместиться туда всегда над головой арестанта, ни один лагерник не стремится куда-то уехать. Даже ветры весны не приносят желания перемен. Перемена всегда опасна. Это один из важных уроков, усвоенных человеком в лагере.
Верят в перемены не побывавшие в лагере. Лагерник против всяких перемен. Как ни плохо здесь – там за углом может быть еще хуже.
Поэтому решено умереть в решительный час.
Художник-модернист Анти, эстонец, поклонник Чюрлениса, говорил по-эстонски и по-русски. Врач без диплома Драудвилас, литовец, студент пятого курса, любитель Мицкевича, говорил по-литовски и по-русски. Студент второго курса медфака Гарлейс говорил по-латышски и по-русски.
Договаривались о самоубийстве все трое прибалтов на русском языке.
Анти, эстонец, был мозгом и волей этой прибалтийской гекатомбы.
Но как?
Письма нужны ли? Завещания? Нет. Анти был против писем, да и Гарлейс тоже. Драудвилас «за», но друзья убедили его, что, если попытка не удастся, письма будут обвинением, осложнением, требующим объяснения на допросе.
Решили писем не оставлять.
Все трое давно попали в эти списки, и всем было известно: их ждет номерной лагерь, спецлаг. Все трое решили не испытывать больше судьбы. Драудвиласу как врачу спецлагерь ничем не грозил. Но литовец вспомнил, как трудно было ему попасть на медицинскую работу в обыкновенном-то лагере. Нужно было случиться чуду. Так же думал и Гарлейс, а художник Анти понимал, что его искусство хуже даже, чем искусство актера и певца, и наверняка не будет нужно в лагере, как не было нужно до сих пор.
Первый способ самоубийства – броситься под пули конвоя. Но это ранение, побои. Кого там застрелят сразу? Лагерные стрелки вроде солдат короля Георга из пьесы Бернарда Шоу «Ученик дьявола» и могут промахнуться. Надежды на конвой не было, и вариант этот – отпал.
Утопиться в реке? Колыма – рядом, но сейчас зима, и где найти дыру, чтоб просунуть тело. Трехметровый лед затягивает проруби на глазах почти мгновенно. Найти веревку – просто. Способ надежный. Но где подвеситься самоубийце – на работе, в бараке? Нет такого места. Спасут и опозорят навсегда.
Стреляться? У заключенных нет оружия. Напасть на конвой – еще хуже, чем бежать от конвоя, – мученье, а не смерть.
Вскрыть вены, как Петроний, и совсем невозможно. Нужна теплая вода, ванна, а то останешься инвалидом со скрюченной рукой – инвалидом, если доверишься природе, собственному телу.
Только отрава – чаша цикуты, вот надежный способ.
Но что будет цикутой? Ведь цианистого калия не достать. Но ведь больница, аптека – это хранилище ядов. Яд идет по болезни, уничтожая больное, давая место жизни.
Нет, только отрава. Только чаша цикуты – сократовский смертный кубок.
Цикута нашлась, а Драудвилас и Гарлейс ручались за ее достоверное действие.
Это – фенол. Карболовая кислота в растворе. Сильнейший антисептик, постоянный запас которого хранится в тумбочке того же хирургического отделения, где работают Драудвилас и Гарлейс.
Драудвилас показал эту заветную бутылку Анти – эстонцу.
– Как коньяк, – сказал Анти.
– Похож.
– Я сделаю этикетку «Три звездочки».
Спецлаг собирает свои жертвы раз в квартал. Устраиваются просто облавы, ибо даже в таком учреждении, как Центральная больница, есть места, где можно "затыркаться", переждать грозу. Но если ты не способен затыркаться, ты должен одеться, собрать вещи, рассчитаться с долгами, сесть на скамью и терпеливо ждать, не обрушится ли потолок над головой приехавших или, в другом варианте, – над твоей. Ты должен покорно ждать, не оставит ли начальник больницы – не выпросит ли у покупателей товар, начальнику нужный, а покупателю – безразличный.
Пришел этот час или день, и выясняется, что никто тебя спасти и отстоять не может, ты все еще в списках «на этап».
Тогда наступает время цикуты.
Анти взял из рук Драудвиласа бутылку и прикрепил на ней коньячную этикетку, поскольку Анти вынужден был быть художником-реалистом, упрятав свои модернистские вкусы на дне души.
Последней работой поклонника Чюрлениса была коньячная этикетка «Три звездочки» – чисто реалистическое изображение. Таким образом Анти в последний момент отступил перед реализмом. Реализм оказался дороже.
– А зачем три звездочки?
– Три звездочки – это мы трое, аллегория, символ.
– Что же ты так натуралистически изобразил эту аллегорию? – пошутил Драудвилас.
– Так ведь если войдут, если схватят, объясним – пьем коньяк на прощанье, по консервной банке.
– Умно.
И действительно, вошли, но не схватили. Анти успел сунуть бутылку в аптечный шкаф и вынул ее, едва вошедший стражник ушел.
Анти разлил по кружкам фенол.
– Ну, ваше здоровье!
Анти выпил, выпил и Драудвилас. А Гарлейс хлебнул, но не проглотил, а выплюнул, и через тела упавших добрался до водопровода, прополоскал водой обожженный свой рот. Драудвилас и Анти корчились и хрипели. Гарлейс пытался сообразить, что же ему придется сказать на следствии.
Пролежал Гарлейс в больнице два месяца - обожженная гортань восстановилась. Через много лет в Москве Гарлейс был у меня проездом. Уверял меня клятвенно, что самоубийство – трагическая ошибка, что коньяк «Три звездочки» был настоящий, что Анти спутал бутылку с коньяком в аптечном шкафу и вынул похожую бутылку с фенолом, со смертью.
Следствие тянулось долго, но Гарлейс не был осужден, был оправдан. Бутылка с коньяком никогда не была найдена. Трудно судить, кому дана в виде премии, если существовала. Следователь ничего не имел против версии Гарлейса, чем мучиться, добиваясь признания, сознания и прочего. Гарлейс предлагал следствию разумный и логический выход. Драудвилас и Анти, организаторы прибалтийской гекатомбы, никогда не узнали, говорили о них много или мало. А говорили о них много.
Свою медицинскую специальность Гарлейс за это время изменил, сузил. Он оказался зубным протезистом, овладел этим доходным ремеслом.
Гарлейс был у меня, ища юридического совета. Ему не разрешили прописку в Москве. Разрешили только в Риге, на родине жены. Жена Гарлейса тоже врач, москвичка. Дело в том, что, когда Гарлейс писал заявление о реабилитации, он попросил совета у одного из своих колымских друзей, рассказав подробно все свое латышское юношеское дело, вроде скаутизма и чего-то еще.
– Я попросил совета, спросил – писать ли всё. И мой лучший друг сказал: «Пиши всю правду. Всё, как было дело». Я так и написал и не получил реабилитации. Получил только разрешение на жительство в Риге. Как он меня подвел, мой лучший друг...
– Он не подвел вас, Гарлейс. Это вам понадобился совет по делу, по которому нельзя советовать. При всяком другом его ответе что бы вы делали? Ваш друг мог думать, что вы – шпион, стукач. А если вы не стукач, то зачем ему рисковать. Вы получили тот единственный ответ, который может быть дан на ваш вопрос. Чужая тайна гораздо тяжелее, чем своя.

۩ ۩ ۩
Ne, pri(si)mindamas šį Šalamovo pasakojimą tikrai neturėjau jokių slaptų minčių ką nors pasakyt apie latvius. Tik tiek, kad Šalamovas, mano vertinimu, visa galva aukštesnis už Solženicyną, nepaisant visų Nobelio premijų etc.
Šalamovas į Blogį reaguoja kaip žmogus (kad ir kaip nutrintai skamba, nieko tikslesnio nesugalvoju), o Solženicynas – kaip (pasirenku vieną iš galvoj kirbančių apibūdinimų) istoriosofas; ir todėl vieno tekstai kabina, o kito – ne, ir viskas. Šiokį tokį paaiškinimą, kodėl taip, radau Jakovo Krotovo straipsny „Solženicynas kaip religinis tipas“ (NŽ-A, 2008, nr. 7/8, p. 346, iš rusų kalbos vertė Rūta Tumėnaitė):

Visa Solženicyno kūryba yra pavėluota enciklopedizmo ir apšvietos recepcija. Jo žanras – savotiškas „Enciklopedijos“ analogas, kurioje milžiniški „Archipelago“ ir „Raudonojo rato“ tomai yra grandiozinio pasaulio aprašymo projektas.

Galvoj vis skamba Šalamovo du ketureiliai:

Клянусь до самой смерти мстить этим подлым сукам,
Чью гнусную науку я до конца постиг.
Я вражескою кровью свои омою руки,
Когда наступит этот благословенный миг.

Публично, по-славянски из черепа напьюсь я,
Из вражеского черепа, как сделал Святослав.
Устроить эту тризну в былом славянском вкусе
Дороже всех загробных, любых посмертных слав.

Plg. kad ir su Broniaus Krivicko „Niekad, niekados“ (visas tekstas yra 10-am įraše; ten atsidūrė dėl aliteracijų):

Duodu žodį priesaikos šventos
Neatleisti priešui niekados,
Kol širdis man plakti nenustos.

Už kai ką žmogus (ne šv.) negali, gal net neturi atleist, o jei ir už tai sakosi atleidžiąs – meluoja; nes jis juk ne Dievo, o tik žmogaus sūnus ar dukra.
P.S. Šalamovo Колымские рассказы dažniausiai verčiami kaip Kolymos apsakymai; manau, daug tiksliau būtų pasakojimai. Jo, regis, nė viena knyga neišleista lietuviškai, o va Solženicyno net kelios: Viena Ivano Denisovičiaus diena (1963, 2-as patais. ir papild. leid. 2009), Pirmajame rate (d. 1, 1991), šįmet išėjo trys tomai Gulago archepelago ir apysaka Vėžininkų korpusas (drąsi leidykla „Žara“!)
P.P.S. 300 Baltic Writers tiražas dar spaustuvėj; nei LLTI, nei juolab knygynuose nusipirkt kol kas negalima.
P.P.S. Įrašo prieduras – čia.